Пятница

Народный рассказ

 

     На одной из московских фабрик работал крестьянин Егор Иванов. Человек он был непьющий, рассудительный и поэтому, после пяти лет работы, сколотил себе малую толику деньжонок. Пять лет не видался с женой, ни с отцом, ни с матерью. Наконец надоела ему Москва, подначальное фабричное житье, — захотел он побывать в своей стороне, завести свое хозяйство, да если удача пойдет, то и совсем остаться в родной деревне. Подумал он, подумал так-то, да перед Петровым днем попросил у хозяина расчет, простился с приятелями и отправился в путь-дорогу. Дороги теперь не то, что, в старину: везде дилижансы ходят да чугунки как птицы летают; так что самая дальняя дорога не неделями и не месяцами тянется, а днями. Егор Иванов сел в Москве на Рязанскую чугунку, отдал за билет два с полтиной и преотлично в Рязань доехал.

От Рязани вздумалось ему до деревни — всего семнадцать верст — пешком пройти, — потому давно очень не видал он родных полей и родных лугов, а в той стороне почти уж степь начинается, тишина, да гладь, да зелень... Привязал он сумку за спину; поднял на дороге ветловую палку — на всякий случай — и пошел. Шел он по знакомой стороне, каждая былинка ему вспоминалась, и от радости дух захватывало... Однако же, во время дороги Егор Иванов кое о чем и другом подумывал: думал он о своей деревне Прикобыловке, о жене, о хозяйстве: какие-то, думал он, порядки по дому идут, да сыты ли, да не умерли ль... Начало ему в голову лезть всё такое несообразное: ну, сгорели? Ну, что-нибудь, да грех какой случился? Раздумался он так-то, даже жутко ему стало середь чистого поля степного... Целые семнадцать верст он нигде не вздохнул ни разу, в кабак не зашёл, с встречным человеком в разговор не вступил. Всё шел да поспешал... К вечеру показалось родное село; из-за крыш завиднелась зелёная колокольня, — как есть как прежде была; и стрижи с щебетаньем, да галки с карканьем вокруг её креста как и прежде играют на хорошую погоду; глянул Erop в тот бок, где изба стояла его,— думал: "ах, — нету избы!" — ан изба-то как есть, как живая стоит, и огонек в окне светится... Тут Егор вздохнул свободно, снял картуз, перекрестился и вошел в сельскую улицу...

 

2

 

     Долго ли, коротко ли протянулось время, — москвич с первого началу всё гулял, да угощал, да подарки дарил: жене подарил он ситцу московского на два платья да бусы стеклянные, свояченице платок головной, а матери принёс белого миткалю на повязку: в этой повязке старушки в церковь ходят на светлое воскресенье, в этой же повязке их в гроб кладут. Шло так-то сначала радость да пированье, — однако же пора и делу быть. Помаленьку да помаленьку начал Егор входить в хозяйство: там ворота приладит, тут вставит новое стекло; на задворках повалился весною в половодье плетень, — Егор поднял его, выпрямил, новые колья забил, — стал плетень хоть куда. Целые дни принялся он вокруг дома хлопотать: то молотком стучит, то топором рубит, то пилой пилит. Раз он этак-то мастерил разные дела с раннего утра; наконец утомился и вошел со двора в избу отдохнуть; вошел в избу-то, ан глядь, — бабы (четыре бабы у него в семье было), а бабы-то сидят по лавочкам, зевают да охорашиваются.

     "Что за чудо, — подумал Егор втихомолку, — ноне, кажись, не праздник, а бабы мои ровно бы в светлый день прибрались, в наряды нарядились и бездельничают?"

     — Вы бы, любезные, — говорит бабам: — на дворе бы хоть маленичка подсобили убрать!..

     — С великим бы, Егор Иваныч, удовольствием по-мочь тебе сделали, — отвечают бабы: — ну, только ни-как не можем мы преступить закону...

Дополнительная информация